В Омске прошел спектакль «12» Никиты Михалкова

Культура

Опубликовано 30 ноября, 2025 | Александра Клименко

11 и 12 ноября зал Музыкального театра был полон. Полон предчувствий, размышлений, ожиданий до начала спектакля «12» Никиты Михалкова, пока на занавесе маячила философская цитата загадочного Б. Тосьи. Полон чувств, мыслей, ответов – и новых вопросов после финального танца радости и свободы детского абхазского ансамбля «Амцабз».

Спектакль по пьесе Реджинальда Роуза «12 разгневанных мужчин», легшей в основу одноименного культового фильма Сидни Люмета, Никита Михалков ставил ещё в годы учебы в Щукинском театральном училище – и роль учёного, первого из присяжных, голосующего за невиновность юноши, обвиняемого в убийстве отца, уже тогда играл Николай Бурляев, сегодня он – народный артист России.

Ещё в 2007 году на экраны вышел фильм Никиты Михалкова «12», на сценарии которого и основана пьеса, написанная вместе с братьями Пресняковыми. Храня историю всю долгую творческую жизнь, режиссёр осуществил замысел по-новому.

«12 разгневанных мужчин» – камерная юридическая драма. Зритель заперт вместе с присяжными в одной комнате. Все герои общаются друг с другом в первую очередь как с другими присяжными. Как с гражданами. Их опыт или знания интересны лишь в контексте споров об уликах и показаниях. Именно поэтому так ударно бьёт единственный по-настоящему личный момент – предфинальный срыв самого ярого обвинителя: узнавая о его трагедии, мы понимаем, почему он бился за вердикт «виновен» – защищался от своей вины перед сыном. В финале молодая жизнь спасена, справедливость восстановлена.

Слёзный монолог третьего присяжного (Игоря Сергеева), таксиста-националиста, любящего и виноватого отца, монолог, который вырывает героя из всеобщего отчуждения, куда он сам себя загнал непримиримой жестокостью и ксенофобией, – потрясает, и трогает, и венчает сложный образ. Но у Михалкова это всего лишь один из десятка монологов такого же уровня, звучащих со сцены.

«12» и создан ради этих монологов разных мужчин, с разными судьбами, происхождением, образованием, убеждениями, каждый из которых воплощает наше общество.

И фильм, и спектакль «12» Никиты Михалкова ставят себя выше попыток критики реалистичности сюжета и обстоятельств той самой таинственной цитатой: «Не следует искать здесь правду быта, попытайтесь ощутить истину бытия»: Б. Тосья, как признался режиссёр журналистам, вовсе не какой-нибудь французский философ, а баба Тося, возившая на съёмочную площадку молоко.

Если в «12 разгневанных мужчинах» Люмета точно не известна даже национальность обвиняемого – ясно только, что не белый, то «12» Михалкова изначально гораздо конкретней, просто в зале для присяжных ему тесно. По ходу спектакля на экранах мы видим отрывки из фильма – картины детства чеченского мальчика Умара (в спектакле его играет Рамиз Кялбиев), счастливые и тревожные, видим, как война разрушила его дом и убила его семью, как его уносит на руках русский офицер, друг его родителей. В спектакле нам дозволено заглянуть и в расположенный на одном краю сцены кабинет пристава, где тот звонит по телефонам присяжных, и в клетку, где зовёт на помощь замерзающий Умар, которому сейчас всё равно, что каждый из присяжных делает сложный этический выбор и вступает за него в бой.

По сравнению с фильмом спектакль осовременен не только в деталях, но и в целых сценах. Так, переработке подвергся монолог актёра (Александр Ведменский), опоздавшего на гастроли: он срывает с себя и парик с усами, и маску театрального озорства – ему стали невыносимы зрители, желающие только развлечения, готовые смеяться надо всем. Но если в фильме перечисляются, скорее, общие социальные проблемы, то в 2025 году звучат конкретные названия и обвинения: Одесса, Донбасс, Курск.

Объём и сложность проблематики «12» сразу задают сценографические решения спектакля. В отечественной версии в суде – ремонт, пожалуйте в школьный спортзал. Уже в первые несколько минут пространство с огромным окном, выходящим на московскую улочку, наполняется веселой суматохой – вокруг столько интересного!

И по ходу спектакля мужчины будут качаться на гимнастических кольцах и канате, залезать на шведские стенки, тянуться к мячам и рапирам, будут заботливо подавать друг другу чай и бутерброды, по очереди усаживаться в инвалидное кресло. С порога полезут играть на пианино, хотя оно заперто в клетке от школьников («А может, только в клетке оно и может выжить», – задумчиво скажет кто-то из героев) и стоит так, что героям приходится поднимать руки над головой, чтоб дотянуться до клавиш. Тем смешней, что постоянно всплывает в разговорах апелляция к зрелости, к статусу: «Вы же взрослый, почему вы верите в такую чушь?», «Мы все взрослые люди, у нас дела». Несколько раз по ходу спектакля гаснет свет, и несчастный пристав (Александр Кижаев), у которого параллельно из-за неожиданной задержки разворачиваются свои любовные драмы, включает то аварийное освещение, то цветомузыку, то спускает с потолка лампы школьного театра.

– А это труба отопления, она иногда будет издавать страшные звуки, – представляет её пристав.

И гигантская стальная махина, нависая над спортзалом, честно издаёт пугающие звуки и служит символом отечественной государственной, жизненной неустроенности. Труба, верней, равнодушие и безответственность, которые сделали её из временного решения постоянным, вызывают полный искренней ненависти монолог присяжного – директора кладбища (Владимир Кочетков), который «делает деньги на мертвых, чтобы помогать живым». В новой школе, построенной им для родной деревни, такой трубы нет.

А ведь всю первую часть спектакля он увлечён сочинением стихов для своей юной пассии, отсаживается с блокнотом в сторону, советуется с остальными по поводу рифм. И не угадаешь, что через час он расскажет о том, как подливал воду в могилы, вынуждая горюющих людей платить за новые места. Телепродюсер (Сергей Радченко), кстати, предлагает ряд рифм сложных и красивых, пенсионер-ветеран «Метростроя» (народный артист России Сергей Степанченко) – похабные. И такими мимолетными человеческими взаимосвязями, которые преодолевают жесткие грани символизма героев, пронизано всё действие спектакля.

Присяжные потрошат трубу, чтоб она перестала совсем уж жутко шуметь, – и из забитой старыми подушками дыры выпархивает птичка, та же самая, которая кружила по экранам перед началом спектакля.

Ещё на экранах, расположенных по бокам сцены, мы видим съёмки заседания присяжных: стенографистка заболела, поэтому пристав вручает им камеру для ведения видеопротокола. Такой «прямой эфир» лишний раз подчёркивает: в кино взгляд зрителя заботливо направляют, а на обширной сцене и невозможно уследить за всем действием, вслушаться во все разговоры.

Основную часть первого акта председатель жюри присяжных (в исполнении народного артиста России Никиты Михалкова) сидит спиной к залу: не старайтесь посмотреть на главную звезду вечера, лучше проникнитесь историей, которую здесь рассказывают.

Голосование за порядок голосования, пробное голосование, на камеру, анонимное на листочках – все происходит поначалу хаотично, и люди друг друга не слышат и не слушают, и задают нелепые вопросы, и в какой-то момент таксист-националист, отвлекшись, поднимает руку за невиновность Умара, и соседи его предупредительно останавливают.

В первом акте продюсер припоминает знакомый по учёбе в Гарварде термин из уголовно-процессуального права: не нужны абсолютные доказательства невиновности, достаточно, чтобы она оказалась для присяжных «вне разумных сомнений» – «beyond reasonable doubts». Его тут же передразнивает метростроевец: «Бубнит резиновый даун», классический для отечественной сцены со времён «Горя от ума» мотив – невозможность услышать и понять друг друга.

Но общий разговор начат учёным. Он вооружён интеллигентной мягкостью, но не исчерпывается ей: за ним – и профессиональная честность поиска истины, и оплаченное личным падением знание того, как спасительно сочувствие даже одного человека, и долгое личное расследование.

К нему присоединяется присяжный-еврей в исполнении заслуженного артиста России Владимира Долинского – и он, покорно принимая насмешки, признаётся: только в школьной уборной у него появилось немного частного пространства, времени и тишины, чтобы задуматься. Он не знает, виновен Умар или нет. Но уверен: адвокат работал плохо. Уверен: ему хочется поддержать единственного человека, который осмелился выступить против всех. Уверен: жизнь – странная штука, полюбили же друг друга счастливо его отец и жена офицера СС.

За ними следует ветеран «Метростроя» – кто как не простой мужик из народа, понимает: не всегда справедливость обеспечивается законом, куда как лучше решить дело по-людски. А, например, игровой павильон, доводящий людей до отчаянных поступков, может и сгореть как-то так, сам по себе – и этому монологу-байке понимающе смеётся председатель присяжных.

Главным переломом между первым и вторым актом становится именно обретение общего языка: стол сдвинут в угол, секундомером физрука засекают время, из барьеров сообща строится модель сцены преступления, все азартно погружены в расследование. Таксист стал прокурором, страстным и пристрастным: поняв, что не выйдет взять громким напором, он ищет подходы, убеждает, провоцирует, устраивает следственный эксперимент для продюсера. А ты представь, человек с профессионально хорошей фантазией, что убийца пришёл в твой дом! Хирург-грузин (Георгий Перадзе) танцует с ножами и без промаха метает их в цель – это его гневная судмедэкспертиза. После бесконечного потока упреков и оскорблений он почувствовал право напомнить, как горцы обращаются с оружием. Помогает пролить свет на мотивы людей, заинтересованных в смерти офицера, инженер-строитель (Павел Ильин), посвящая в кровавые схемы отъёма столичной недвижимости, отвечая на расспросы холодным «мне рассказывали».

Если в американской версии финальное голосование – катарсис, торжество правосудия и человечности, то в отечественных «12» – лишь начало кульминации. Звучит вердикт председателя: теперь, когда каждый прошёл свой путь, отказавшись от простого ответа и обретя что-то важное, время встретить настоящую дилемму. Освободившись, мальчик будет мстить – и погибнет. Председатель всё знал с самого начала и, после быстрого голосования, собирался по своим тайным, как кинжал в его трости, каналам устроить судьбу Умара. Безопасность и жизнь ценой несправедливого приговора – если, конечно, никто Умара не усыновит.

И люди, которые были рады и горды тем, что думали, спорили, пожертвовали делами, плакали от страха, сидели без телефонов, вместе смеялись над несуразным приставом, вспоминали Холокост, лезли в драки – и в результате всё-таки сделают правильное честное дело, оправдают невиновного! – отступают. У кого-то нет места и средств, у кого-то свои дети, продюсер вообще уезжает на год на съёмки за границу.

Но старый мудрый председатель и за это их не судит. Он уже говорил им – перемены настанут, когда придут люди, которые будут говорить правду и желать слушать правду, – и со значением вглядывался в зрителя: будет ли говорить? хочет ли слушать?

Покидающий спортзал председатель – единственная двигающаяся и цветная фигура среди черно-белых замерших теней. Ему дано право последнего слова. Укротив и заключив в объятья покинувшего клетку Умара, он представляется новому сыну Сергеем Котовым. Председатель – вряд ли случайно – носит имя ещё одного персонажа Никиты Михалкова, главного героя оскароносной ленты «Утомленные солнцем», тоже жертвы неправедного суда. Сергей Котов обещает обретённому сыну: «Мы их найдём».

И мальчик бросается в танец, свободный, как птица, вылетевшая из трубы, и поднимается занавес, открывая десятки других детей и подростков, танцующих с ним в едином ритме.

А зритель, весь спектакль судивший и его, и присяжных, остаётся выносить приговор себе.

Метки: театр